О`Санчес - Кромешник

– Да что нам термин: пидор – это пидор, хоть геем назови его, хоть нет…

– Любите Шекспира?

– Только как творца. Ну так я прав?…

– Да, это они, хотя к нашему «другу» прямого отношения не имеют, насколько я понимаю современную ситуацию.

– Прямого?

– В последнее время некий Сторож из предполагаемой орбиты Кромешника и этот Гиппопо стали тереться друг о друга границами своих владений. Стреляют помаленьку…

– И у них, оказывается, бывают проблемы, не связанные со жратвой и выпивкой… А вид у него цветущий, морда так кирпича и просит… Боже праведный, Уилл, что они такое вытворяют!…

– А что? – Бонс с осторожным любопытством глянул в их сторону.

– Они заталкивают, если не ошибаюсь, «Курвуазье» в ведёрко со льдом!

– Действительно… Ну так они хотят, чтобы остыл.

– Варвары, тараканы, микроцефалы! – Французские коллекционные вина все же сумели слегка разгорячить обычно флегматичного Муртеза. – Теперь им как следует придётся напрячь языковые сосочки, чтобы вкусить прелесть букета. Хотя если на голодный желудок и не в конце трапезы, и в дубовую голову…

– Не беда, недостаток температуры они возместят количеством. О, что я говорил!…

Гиппопо и Подкидыш, конечно же, не стали нюхать пробку и рассматривать рубашку, а запросто налили в бокалы граммов по семьдесят тягучей влаги, чокнулись и залпом опорожнили. Для аппетита. Даже если бы они принялись вместо закуски обгладывать друг друга, многоопытный официант и глазом бы не моргнул: такие господа хоть и заталкивают салфетку за ворот, но платят хорошо и не капризничают, и не рассиживаются подолгу.

– Скоты. Хотел бы я знать, что они так горячо обсуждают в данную минуту. Хотя, вероятнее всего, баб или результаты скачек на ипподроме.

– Может, имело бы смысл организовать здесь прослушку? Тут интересный для нас народ бывает…

– Нет, Уилл, дохлый номер: основной владелец «Пьера» и начальник президентской канцелярии женаты на родных сёстрах. А любая прослушка подобного масштаба в нашем вонючем крысятнике, именуемом по недоразумению государственной машиной, почему-то становится известной всем и вся на второй день. Представляете, что может начаться, тем более что у многих, высоко сидящих и сладко жрущих, рыло и без того в пуху… Увы. Скажите, Уилл, Кромешник ваш так велик и грозен, почему же тогда он никак не выкорчует торговлю наркотиками, если он действительно против неё?

– Он корчует, да новые растут. Уничтожить наркоторговлю в целом – это и ему не по зубам. Дело ведь безумно прибыльное, и спрос не угасает. А Ларей, по-моему, не так уж и стремится эту торговлю прикончить… Впрочем, может, это только мои домыслы, основанные на некоторых его давних репликах и высказываниях, но он, кажется, считает, что перманентная война с наркоторговцами – отличный повод держать свои орды в боеспособном состоянии. Без тренировки люди слабнут, жиреют, а у него всегда война, все умеют стрелять и прятаться, и держать ухо востро, и стоять друг за друга. К тому же когда есть общий конкретный враг – не до грызни между собой. Он – совсем не простой мужичок; иногда мне кажется, что я его, при всем своём извращённом восхищении, недооцениваю… Ого! И цены же тут!…

Не о бегах и не о бабах беседовали в тот вечер Нестор и Арнольд, ошибся Муртез, о Ларее-Кромешнике толковали.

Однажды Гек, без предупреждения, как всегда, возник в штаб-квартире Тони Сторожа и попал на военный совет (Блондин заранее проинформировал), который держал Тони с Блондином и Киселём. Постоянные стычки с людьми Дяди Тора, Гиппопо, привели к тому, что шестеро человек приземлились в «Пентагоне» «от трех до восьми», двое стали безрукими и безглазыми инвалидами, а ещё двое угодили на погост. И это – только за полтора месяца. Весь сыр-бор шёл из-за контроля над игорным залом, здоровенной сетью закусочных и районным рынком возле церкви св. Андрея. Территория исконно принадлежала Гиппопо, но очень уж она неудобно вклинивалась во вновь захваченные нивы Тони Сторожа… Кто первый начал – какая теперь разница, Гиппопо сам готов на всю округу лапу наложить, и ребята у него буйные и злые.

Гек молчал и слушал, но Тони все казалось, что пахан далеко от них со своими мыслями…

– Где, ты говоришь, он наверняка будет? Девятнадцатого, да?

– Девятнадцатого, на католическом кладбище. Мы достоверно узнали, что в этот день он там бывает ежегодно, типа родственников проведывает.

– Все отложить. И, Тони, башка у тебя неплохая, с идеями, но впредь воздержись снайперов на кладбище гонять – слишком много поднимется общественной вони, да и не совсем по понятиям такое… А идея грамотная: просто и изящно, главное – точно узнать время и место. И если место ещё и пустынное… Блондин постарался?

– Вик подсказал. У жены Вика цветочный магазин, при нем кофейня, а мать жены Гиппопо любит там покалякать с подругами.

– Я сам съезжу на кладбище и постараюсь с Нестором договориться. Думаю, что у меня все получится мирным путём.

Все трое почтительно слушали, но им безумно хотелось расхохотаться: Ларей – миротворец! Бескровнее было бы Гиппопо завалить, а машины с охраной взорвать, чем спустить на переговоры самого Ларея… Но тут уж, как говорится, не наше дело спорить, может, у него старые счёты накопились…

Старожилы не припоминали такой мягкой осени: солнечно, тепло, листья пожелтели, покраснели, но ещё и не думали опадать, лёгкие перистые облачка на синем небе давали земле студёную апрельскую тень, и солнце с беззаботной улыбкой смотрело вниз, как будто не кладбище оно освещало так ярко, а площадку для гольфа.

В среду кладбище было почти пустынно, и Нестор краем глаза сразу же засёк приближающуюся неспешным шагом фигуру. Он повернул голову и, вытряхнув из себя умиротворяющую расслабуху, стал в упор разглядывать идущего к нему мужчину. Крепкий, в джинсах, в свитере, в чёрной просторной куртке, без шапки… Что-то очень знакомое было в резких чертах его лица, что-то… важное для памяти…

И только когда незнакомец – пустые руки, опущенные и сложенные перед собою в замок – остановился перед ним, Нестор вспомнил: развороченный «Трюм», смерть Дуста, таинственный дебошир, увиденный им сквозь потайное зеркальное окно. А мужик-то – как из кукольной коробки, абсолютно такой же, временем не попорченный. Но сколько же лет прошло – поди пятнадцать, а то и больше…

– Привет, Нестор.

– Здорово, коли не шутишь. Но что-то я тебя, мужик, не припомню…

– Откуда бы припоминать?… Главное, что я тебя помню и знаю заочно и очень давно. А зовут меня Стивен Ларей.

«Вот оно!… Вот они кого на меня приготовили, гады… И сам бы мог догадаться, значит, не зря параши ходят, что он заговорённый от времени… Может, он и вообще тут, на кладбище живёт, а днём по ошибке вылез…»

– Имя громкое. А ты не врёшь, случаем? «Где ребята, ослы сонные?… Мой, что ли, час пришёл?… Так просто я не дамся… Если его заломать…»

– Что тебе, верительные грамоты показывать? Не вру, смысла в этом не вижу.

– Ну, и что тебе надо от меня?

– «Джеймс Финрер упокоился здесь». Дядя Джеймс! Вон куда закопался… Надо же, такой длинный был, а могила стандартная… Твои цветы?

– Мои. А ты что, знал его?

– Джеймса? Я его ещё мальчишкой знавал… – Гек с досады тяпнул зубами кончик языка: надо же, разволновался, идиот, расчувствовался… Делать нечего, авось не обратит особого внимания. В крайнем случае, если к слову придётся – вместе росли… – Мне от тебя надо немногое: помирись со Сторожем, перестань якшаться с антрацитниками и с прочими «заморышами» дружбу водить. Если согласишься – сможешь отстёгивать в наш общак, я за тебя походатайствую.

– Совсем чуть-чуть, а? Я привык своей головой жить. И на хрен мне ваш общак? Тоже мне – привилегия, пустоту кормить.

– Пустоту? Твоим ребятам, как я слышал, на «Пентагоне» не сладко живётся, фратуют-мужикуют, как максимум… Но это, конечно, пустяк. Ты не удивлён, что я тебя здесь встретил?

– Ну, напели, настучали. Дальше что?

– Ты – наглый… Или со страху грубишь? Ты сейчас не астры – кишки бы выложил, прямо к Дяде Джеймсу на колени, если бы не я сюда пришёл…

– Допускаю. Ну а с чего бы такая доброта по отношению ко мне? Не очень понятно…

– Как сказать… Мир нередко лучше войны… Да и за тебя очень уж крепкое было ходатайство.

– От кого?!.

– Не важно от кого, был один паренёк, который о тебе хорошо отозвался. Паренёк умер давным-давно, а маза его на тебя до сих пор живёт… Как, по-видимому, и Дядя Джеймс жив в твоём сердце, чего я как раз не понимаю… Кстати, пока мы ещё разговариваем, не подскажешь, где Патрика похоронили, а то я смотрю, смотрю – не найду никак…

– Не знаю, честно говоря, никогда не интересовался. Помню, что где-то там, – Нестор махнул рукой, – а точнее не знаю. Надо у сторожа спросить.

– У Сторожа?…

– Да нет… у кладбищенского… Мне надо подумать.